Зигмунд Фрейд

Готовясь написать то, что следует ниже, я впервые прибегаю к помощи своих
лакированных башмаков, которые никогда не мог носить подолгу, ибо они
чудовищно жмут. Обычно я обувал их непосредственно перед началом
какого-нибудь публичного выступления. Порождаемая ими болезненная скованность
ступней до предела подстегивает мои ораторские способности. Эта изощренная,
сдавливающая боль заставляет меня петь не хуже соловья или какого-нибудь
уличного неаполитанского певца - кстати, они тоже носят слишком тесные
башмаки.
Идущее откуда-то прямо из нутра острое физическое вожделение, нарастающая
мучительная пытка, которые я испытываю благодаря своим лакированным башмакам,
заставляют меня буквально извергаться словами возвышенной истины, до предела
сжатой, концентрированной и обобщенной благодаря той верховной инквизиции
боли, которую вызывают' лакированные башмаки в моих ступнях. Итак, я обуваю
свои башмаки и начинаю мазохистски и неторопливо излагать всю правду о том,
как меня исключили из группы сюрреалистов. Мне совершенно наплевать на
сплетни, которые может распускать на мой счет Андре Бретон, он просто не
хочет простить мне того, что я остаюсь последним и единственным сюрреалистом,
но надо же все-таки, чтобы в один прекрасный день весь мир, прочитав эти
строки, узнал, как все происходило на самом деле. Для этого мне придется
обратиться к своему детству. Я никогда не умел быть средним учеником.
Временами я, казалось, был наглухо закрыт для всякого знания, словно
выхваляясь самой что ни на есть непроходимой тупостью, потом вдруг окунался в
ученье с таким пылом, таким прилежанием и такой жаждой знания, которые могли
сбить с толку кого угодно.
Но чтобы стимулировать подобное рвение, нужна была какая-то идея, которая
бы мне особенно понравилась.
Первый из моих наставников. Дон Эстебан Трайтер (в своей "Тайной жизни"
Дали уже рассказывал об этом своем учителе, который за первый год обучения в
школе заставил его забыть даже те смутные познания из области азбуки и
арифметики, которые были у него при поступлении), целый год повторял мне, что
Бога нет. При этом он совершенно безапелляционно добавлял, ч.то религия - это
чисто "женское занятие". Эта идея, несмотря на мой юный возраст, привела меня
в полный восторг. Казалось, в ней таилась некая лучезарная истина. Ведь я
каждодневно мог убеждаться в ее справедливости на примере своего собственного
семейства: в церковь у нас ходили одни женщины, что же касается отца, то он
отказывался это делать, провозгласив себя свободным мыслителем. Дабы получше
утвердиться в своем свободомыслии, он уснащал даже самые незначительные свои
изречения чудовищным, хоть и весьма колоритным богохульством.
Всякий раз, когда кто-нибудь приходил от этого в негодование, он с явным
удовольствием повторял афоризм своего друга Габриэля Аламара: "Богохульство
есть лучшее украшение каталонского языка".
Прежде мне уже приходилось рассказывать о трагической судьбе своего отца.
Она достойна Софокла. В сущности, отец был для меня человеком, которым я не
только более всего восхищался, но и которому более всего подражал - что,
впрочем, не мешало мне причинять ему многочисленные страдания. Молю Господа
приютить его в своем царствии небесном, где, уверен, он уже и пребывает, ибо
три последних года его жизни были отмечены глубочайшим религиозным кризисом,
принесшим ему в конце концов утешение и отпущение последних причастий.
Однако во времена моего детства, когда ум мой стремился приобщиться к
знаниям, я не обнаружил в библиотеке отца ничего, кроме книг атеистского
содержания. Листая их, я основательно и не принимая на веру ни единого
утверждения убедился, что Бога не существует. С невероятным терпением читал я
нциклопедистов, которые, на мой взгляд, сегодня способны навевать лишь
невыносимую скуку. Вольтер на каждой странице своего "Философского словаря"
снабжал меня чисто юридическими аргументами (сродни доводам отца, ведь и он
был нотариусом), неопровержимо свидетельствующими, что Бога нет.
Впервые открыв Ницше, я был глубоко шокирован. Черным по белому он нагло
заявлял: "Бог умер!" Каково! Не успел я свыкнуться с мыслью, что Бога вообще
не существует, как кто-то приглашает меня присутствовать на его похоронах! У
меня стали зарождаться первые подозрения. Заратустра казался мне героем
грандиозных масштабов, чьим величием души я искренне восхищался, но в то же
время он сильно компрометировал себя в моих глазах теми детскими играми,
которые я, Дали, уже давно перерос. Настанет день, и я превзойду его своим
величием! Назавтра же после первого прочтения книги "Так говорил Заратустра"
у меня уже было свое собственное мнение о Ницше. Это был просто слабак,
позволивший себе слабость сделаться безумцем, хотя главное в таком деле как
раз в том и состоит, чтобы не свихнуться! Эти размышления послужили основой
для моего первого девиза, которому суждено было стать лейтмотивом всей моей
жизни: "Единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумец!"
За три дня я окончательно проглотил и переварил Ницше. После этой
каннибальской трапезы оставалась несъеденной лишь одна деталь личности
философа, одна-единственная косточка, в которую я уже готов был вонзиться
зубами,- его усы! Позднее Федерико Гарсиа Лорке, зачарованному усами Гитлера,
суждено было провозгласить, что "усы есть трагическая константа человеческого
лица". Но мне надо было превзойти Ницше во всем, даже в усах! Уж мои-то усы
не будут нагонять тоску, наводить на мысли о катастрофах, напоминать о густых
туманах и музыке Вагнера. Нет, никогда! У меня будут заостренные на концах,
империалистические, сверхрационалистические усы, обращенные к небу, подобно
вертикальному мистицизму, подобно вертикальным испанским синдикатам.
Если чтение Ницше, вместо того чтобы утвердить меня в моем атеизме,
впервые заронило в мою душу догадки и соображения относительно
предмистического вдохновения, которым суждено было увенчаться
блистательнейшим успехом в 1951 году, когда я работал над своим "Манифестом"
', то сама личность философа, его волосяной покров, его нетерпимость к
слезливым, стерилизующим христианским добродетелям, напротив, внутренне
способствовали развитию во мне антиобщественных, антисемейных инстинктов, а
внешне - помогли обрисовать свой силуэт. Как раз с момента прочтения
"Заратустры" я и начал отращивать на лице свои любимые космы, покрывавшие мне
все щеки вплоть до уголков рта, волосы (речь идет об изданном в 1952 году в
Париже "Мистическом манифесте" Сальвздора Дали) же цвета воронова крыла
ниспадали на плечи, как у женщины. Ницше пробудил во мне мысли о Боге. Но
того архетипа, которому я с его легкой руки стал поклоняться и подражать,
оказалось вполне достаточно, чтобы отлучить меня от семьи. Я был изгнан,
потому что слишком прилежно изучил и буквально следовал тем атеистским,
анархическим наставлениям, которые нашел в книгах своего отца. К тому же он
не мог перенести, что я уже превзошел его во всем и даже в богохульстве, в
которое я вкладывал куда больше злости, чем он.
Четыре года, предшествовавшие изгнанию из лона семьи, я прожил в состоянии
непрерывного, грешившего экстремистскими крайностями "духовного
ниспровержения". Эти четыре года были для меня поистине ницшеанскими. Если
забыть об этой атмосфере тех лет, то многое в моей жизни могло бы показаться
просто необъяснимым. То была эпоха моего Геройского тюремного заключения,
время, когда осенним салоном в Барселоне была за непристойность отвергнута
одна из моих картин, когда мы вместе с Бунюэлем подписывали оскорбительные
письма, обращенные к медикам-гуманистам и всем самым очаровательным личностям
Испании, включая и лауреата Нобелевской премии Хуана Рамона Хименеса. Все эти
демарши были по большей части совершенно лишены каких бы то ни было
оснований, но таким путем я пытался проявить свою "волю к власти" и доказать
самому себе, что я все еще недоступен для угрызений совести. Моим
сверхчеловеком же суждено было стать отнюдь не женщине, а сверхженщине по
имени Гала.

Когда сюрреалисты впервые увидели в доме моего отца в Кадакесе только что
законченную мною картину, которую Поль Элюар окрестил "Мрачная игра", они
были совершенно шокированы изображенными на ней скатологическими
(скатологический (от греч.)- связанный с фекалиями, экскрементами (примеч.
пер.)) и анальными деталями. Даже Гала осудила тогда мое творение со всей
своей неистовой страстью, против которой я взбунтовался в тот день, но
которой с тех пор научился поклоняться. В то время я собирался присоединиться
к группе сюрреалистов, только что обстоятельно изучив и разобрав по косточкам
все их идеи и лозунги. Насколько я понял, речь там шла как раз о том, чтобы
спонтанно воспроизводить замысел, не связывая себя никакими рациональными,
эстетическими или моральными ограничениями. А тут, не успел я с самыми что ни
на есть благими намерениями действительно вступить в эту группу, как надо
мной уже собирались учинить насилие сродни тому, которое я испытывал со
стороны своего собственного семейства. Гала первой предупредила меня, что
среди сюрреалистов я буду страдать от тех же самых "вето", тех же запретов,
что и у себя дома, и что, в сущности, все они обычные буржуа. Залог моей
силы, пророчила она, состоит в том, чтобы держаться на равной дистанции от
всех без исключения художественных и литературных течений. С интуицией,
которая тогда еще превосходила мою собственную, она добавляла, что
оригинальности моего параноидно-критического аналитического метода с лихвой
хватило бы любому члену этой группы, чтобы отделиться и основать свою
собственную отдельную школу. Но мой ницшеанский динамизм не желал внимать
словам Галы. Я категорически отказывался видеть в сюрреалистах просто еще
одну литературно-художественную группу. Я считал, что они способны
-освободить человека от тирании "рационального практического мира". Я хотел
стать Ницше иррационального. Фанатичный рационалист, я один знал, чего хочу.
Я погружусь в мир иррационального не в погоне за самой Иррациональностью, не
ради того, чтобы, уподобляясь всем прочим, с самовлюбленностью Нарцисса
поклоняться собственному отражению или послушно ловить чувственные ощущения,
нет, моя цель в другом - я дам бой и одержу "Победу над Иррациональным"
(Сальвадор Дали. Победа над Иррациональным. (Editions surrealistes, 1935). В
то время друзья мои, подобно многим другим, в том числе и самому Ницше,
поддавшись романтической слабости, позволили увлечь себя миру
иррационального.
В конце концов, весь как губка пропитавшись всем, что успели к тому
времени опубликовать сюрреалисты, и дополнив это трудами Лотреамона и маркиза
де Сада, я все-таки вступил в группу - вооружившись благими намерениями
весьма иезуитского свойства, но ни на минуту не расставаясь при этом с вполне
четкой задней мыслью поскорее стать главою этой группы. С чего это вдруг я
должен был мучиться христианскими угрызениями совести перед лицом своего
новообретенного отца Андре Бретона, если у меня их не было даже в отношении
того, кому я действительно был обязан своим появлением на свет?
Итак, я принял сюрреализм за чистую монету, вместе со всей той кровью и
экскрементами, которыми так обильно уснащали свои яростные памфлеты его
верные сторонники. Так же как, читая отцовские книги, я поставил себе цель
стать примерным атеистом, я и здесь так вдумчиво и прилежно осваивал азы
сюрреализма, что очень скоро стал единственным последовательным, "настоящим
сюрреалистом". В конце концов дело дошло до того, что меня исключили из
группы, потому что я был слишком уж ревностным сюрреалистом. Доводы, которые
они приводили в пользу моего исключения, как две капли воды напоминали мне
те, которыми мотивировалось мое изгнание из лона семьи. И вновь Гала Градива,
"шествующая вперед" (Эпитет Gradivus (латин.) использовался древними поэтами
исключительно с именем Марса - "Марс Градивус" - бог войны, выступающий в
бой. Градива (Gradiva) - героиня повести В. Иенсена, послужившей основой для
знаменитой статьи Зигмунда Фрейда "Бред и сны в "Градиве" В. -Иенсена"
(примеч. пер.), "Непорочная интуиция", оказалась права. Сегодня я могу
сказать вам, что из всех моих убеждений лишь два нельзя объяснить простой
волей к власти: первое-это обретенная мною с 1949 года Вера в Бога, а второе
- непоколебимая уверенность, что Гала будет всегда права во всем, что
касается моего будущего.


Когда Бретон открыл для себя мою живопись, он был явно шокирован
замаравшими ее скатологическими деталями. Меня это удивило. То
обстоятельство, что я дебютировал в г..., можно было бы потом
интерпретировать с позиций психоанализа как доброе предзнаменование золотого
дождя, который - о счастье! - в один прекрасный день грозил обрушиться на мою
голову. Напрасно пытался я вдолбить сюрреалистам, что все эти скатологические
детали могут лишь принести удачу всему нашему движению. Напрасно призывал я
на помощь пищеварительную иконографию всех времен и народов - курицу, несущую
золотые яйца, кишечные наваждения Данаи, испражняющегося золотом осла,- никто
не хотел мне верить. Тогда я принял решение. Раз они не хотят г..., которое я
столь щедро им предлагаю,- что ж, тем хуже для них, все эти золотые россыпи
достанутся мне одному. Так что знаменитую анаграмму "Avida Dollars", "Жажду
долларов", старательно подобранную Бретоном двадцать лет спустя, можно было
бы с полным правом провидчески составить уже в то время.
Достаточно мне было провести в лоне группы сюрреалистов всего лишь одну
неделю, чтобы понять, насколько Гала была права. Они проявили известную
терпимость к моим скатологическим сюжетам. Зато объявили вне закона, наложив
"табу" на многое другое. Я без труда распознал здесь те же самые запреты, от
которых страдал в своем семействе. Изображать кровь мне разрешили. По желанию
я даже мог добавить туда немного каки. Но на каку без добавок я уже права не
имел. Мне было позволено показывать половые органы, но никаких анальных
фантазмов. На любую задницу смотрели очень косо. К лесбиянкам они относились
вполне доброжелательно, но совершенно не терпели педерастов. В видениях без
всяких ограничений допускался садизм, зонтики и швейные машинки, однако любые
религиозные сюжеты, пусть даже в чисто мистическом плане, категорически
воспрещались всем, кроме откровенных святотатцев. Просто грезить о
рафаэлевской мадонне, не имея в виду никакого богохульства,- об этом нельзя
было даже заикаться...
Как я уже сказал, я заделался стопроцентным сюрреалистом. И с полной
искренностью и добросовестностью решил довести свои эксперименты до конца, до
самых вопиющих и несообразных крайностей. Я чувствовал в себе готовность
действовать с тем параноидным средиземноморским лицемерием, на которое в
своей порочности, пожалуй, я один и был способен. Самым важным для меня тогда
было как можно больше нагрешить - хотя уже в тот момент я был совершенно
очарован поэмами о Святом Иоанне Крестителе, которые знал лишь по
восторженным декламациям Гарсиа Лорки. Но я уже предчувствовал, что настанет
день, и мне придется решать для себя вопрос о религии. Подобно Святому
Августину, который, предаваясь распутству и оргиям, молил Бога даровать ему
Веру, я взывал к Небесам, добавляя при этом: "Но только не сейчас. Ну что нам
стоит подождать еще немного..." Прежде чем моя жизнь изменилась,
превратившись в то, чем она Стала сегодня - образцом аскетизма и добродетели,
- я еще долго цеплялся за свой иллюзорный сюрреализм, пытаясь вкусить
полиморфный порок во всем его многообразии,- так спящий тщетно старается хоть
на минутку-другую удержать последние крохи уходящего вакхического сновидения.
Ницшеанский Дионис повсюду следовал за мной по пятам, словно терпеливая
нянька, пока я наконец не обнаружил, что на голове у него появился шиньон, а
рукав украшает повязка, на которой изображен крест с загнутыми концами,
похожий на свастику. Значит, всей этой истории суждено было закончиться
свастикой или - да простят мне это выражение! - попросту загнуться, как уже
начинало потихоньку загибаться и вонять многое вокруг.
Я никогда не воспрещал своему плодотворному гибкому воображению
пользоваться самыми строгими научными методами. Это лишь придавало трогости
моим врожденным странностям и причуам. Так, даже находясь в лоне группы
сюрреалитов, я умудрялся ежедневно заставлять их пролатывать по одной идее
или образу, которые наодились в полном противоречии с традиционным
сюрреалистическим вкусом". В сущности, что бы я ни приносил - все оказывалось
им не по нутру. Им, видите ли, не нравились задницы! И я с тонким коварством
преподносил им целые груды хорошо замаскированных задниц, отдавая
предпочтение тем, которые бы по вероломству могли соперничать с искусством
самого Макиавелли. А если мне случалось сконструировать какой-нибудь
сюрреалистический объект, где совсем не проглядывало никакого фантазма такого
рода, то уж его символическое функционирование непременно в точности
соответствовало принципам действия заднего прохода. Так чистому и пассивному
автоматизму я противопоставлял деятельную мысль своего прославленного
параноидно-критического аналитического метода. Я все еще не проникся
энтузиазмом в отношении Матисса и абстракционистских тенденций, по-прежнему
отдавая предпочтение ультраретроградной и разрушительной технике Месонье.
Стремясь преградить путь первозданным природным объектам, я начал вводить в
обиход сверхцивилизованные предметы в стиле модерн, которые мы
коллекционировали вместе с Диором и которым в один прекрасный день суждено
было войти в моду вместе с направлением, известным под названием "new look".
В те дни, когда Бретон даже слышать не хотел о религии, я, само собой
разумеется, не замедлил изобрести новую религию, она была одновременно
садистской и мазохистской и в то же время была прямо связана с параноидным
состоянием и галлюцинациями. На мысль о ней меня натолкнуло чтение Огюста
Конта. Мне думалось, что, может, группе сюрреалистов удалось бы преуспеть в

http://www.virtualdali.com/assets/paintings/33EnigmaOfWilliamTell.jpg

Зигмунд жжёт с дали

[quote]http://www.virtualdali.com/assets/paintings/33EnigmaOfWilliamTell.jpg[/quote]


His painting are GREAT and so TRUTHFUL !

Are those Lebanese or Israel words? Oh, maybe Korean. Sorry, I only understand English.

only stupid people understand one language

Hmm...okay, let me contact the FBI and Homeland Security so they can check your foreign language posting. Those may be codings...